О`Санчес - Кромешник

– Магомет меня будет возить. Фред, есть у него права? – обратился он к Боцману.

– Полно. Даже настоящие имеются. И вод…

– Ну и ладушки, на том и порешили. Совещание окончено. Всех благодарю, но никого не задерживаю, друзья мои.

«Друзья» в момент собрались и вымелись из кабинета. Патрик остался, но Дядя Джеймс воспринял это как должное, он любил, когда позволяли обстоятельства, иметь его под рукой.

– А что твой Малёк?

– В больнице, я думаю, где ещё.

– В больнице? – удивился Дядя Джеймс, знавший эту историю не хуже Патрика. – А с каким диагнозом, и давно ли?

Патрик терпеливо напомнил ему обстоятельства дела.

– Так он в больнице, или ты думаешь, что он в больнице?

– Его, считай, в одних трусах и футболке в больницу отвезли, а Марго пообещала к выписке привезти его вещи. Куда он без них уйдёт?

– Да, вредным оказался парнишка. Ну что, отпустим его с миром или как, а, Патрик?

– Ты в смысле, что может рассказать чего не надо? Дак он и не знает толком ничего.

– Не уверен. Навести его. Да, навести, переговори, то да се, успокой. Я узнавал: выписка через три дня. Уберёшь его через пару дней – и поглубже в залив, вместе с вещами. Был и убежал. Куда – кто его знает. Понял?

Патрик поёжился:

– Может, не я его… Он ребёнок все-таки… Стыдновато как-то…

– А кто – Марго? Лишний звон ни к чему. Какие мы чувствительные! Ребёнок! Все. Скажи, чтобы запрягали, на рынок прокатимся, а потом пообедаем, – сегодня мамаша нас кормит, настряпала – пальчики оближешь.

Уже довольно ощутимо припекало солнце, превращая вчерашний снег в грязную, тёмную коросту вдоль тротуаров, из которой то там, то сям высовывалось собачье дерьмо. Патрик рассчитался с таксистом и вышел у самой больницы. Просторная кожаная куртка была по-весеннему распахнута, ствол пришлось передвинуть за спину, головного убора он не носил даже зимой, если, конечно, по работе не требовалось, одна рука была свободной, на всякий непредвиденный случай, в другой был свёрток. Безымянная пичуга на чёрном тополе верещала так звонко и так весело, что Патрик даже улыбнулся ей и попытался подсвистнуть, но та лишь презрительно глянула на него диким круглым глазом, перепрыгнула на соседнее дерево и продолжила свои рулады.

В палате, тёмной, вонючей и переполненной, Гека не оказалось. Пожилая добродушная нянечка, неизвестным чудом сохранившая человеческий облик в этом сортире, охотно объяснила Патрику, что искать его нужно на территории, где он пропадает все дни. Она даже показала – куда, и Патрик отправился на поиски.

Территория представляла собою здоровенный кусок земли, оборудованной под парк, и принадлежала городу. Без приличного финансирования и хозяйского догляда парк превратился в нечто среднее между свалкой мусора и кладбищем старых сгнивших деревьев. По форме он был почти правильным прямоугольником с пропорциями государственного Бабилонского флага – 3:2. Доступ к восточной (узкой) стороне ограды преграждался бессмертной лужей с болотно-помоечным запахом, которая, в зависимости от погоды, могла стать меньше или больше, но не пересыхала никогда. Однако непосредственно перед оградой оставалась возвышенная сухая полоса парка, неровной шириною метров пятнадцать-двадцать, а длиною – на всю сторону, примерно полтораста метров. Чтобы добраться туда, Геку приходилось как белке прыгать с камушка на камушек, на поваленный ствол, на кирпич и так дальше, пока не начиналось сухое место. Он полюбил сбегать сюда от невыносимой скученности больничного бытия, где под бесконечную трескотню репродуктора ели, воняли, спорили о большой политике и о месте у окна, выписывались и помирали никому не нужные больные. Геку в тягость было выслушивать глубокомысленные рассуждения соседа, пенсионера-эпилептика, о том, что «Линь Бяо, видать, попарывал „товарища“ Цзян Цин, не без того…»; он набрасывал поверх больничной пижамы фуфайку, которую выцыганивал у мягкосердечной бабки Клары, у неё же брал галоши прямо на босу ногу и – после завтрака и до обеда, после обеда до ужина – болтался в парке, чаще всего здесь. А отсюда, сквозь узорную металлическую ограду, открывался вид на реку, на старинную крепость, что раскинулась левее, на противоположном берегу, полускрытая разводным мостом, на телебашню и на голубые минареты в мусульманском крае. И прохожие случались редко в этих местах, и было здесь спокойно.

Кормили в больнице скудно и невкусно, гораздо хуже, чем у Мамочки Марго, но намного лучше, чем на зоне. И всегда почти можно было взять кусок хлеба на добавку. Гек поначалу отказывался спрашивать допкусок (на зоне такое – неправильно), но потом – решился (не для себя ведь). Дело в том, что он познакомился с полубродячей собакой, обитательницей окрестных свалок, которая в компании таких же шавок кормилась возле больницы. Однажды он отбил её, хромую, от более сильной и злобной бестии, и Плешка (так он её прозвал) была ему благодарна за это и всегда виляла ему хвостом. А он приносил и скармливал персонально ей кусок хлеба. Иногда хлеба или чего другого добыть не удавалось, но Плешка на это нисколько не обижалась – она знала жизнь, либо шла добывать дальше, либо пристраивалась возле Гека и вместе с ним грелась на солнышке. А он чесал ей за ухом и даже разговаривал с ней, гордый тем, что она выделила его из остальной человеческой стаи и не боится и любит его.

Патрик увидел его издалека. Гек соорудил себе сиденье из овощного ящика и, обхватив руками колено, глядел на льдины, лениво ползущие вдоль берега. Пегая собачонка с пролысиной на спине сидела рядом и тоже, казалось, наблюдала за бесконечной чередой рыхлых плит нерастаявшей воды. В больнице Гека варварски обстригли под ноль, и теперь уши его, от природы оттопыренные, выглядели ещё больше и малиново светились, пропуская сквозь себя солнечный свет. Так сидели они, мальчик и собака, молчали, думали думу – каждый свою. Но оба при этом чувствовали, что они – вместе, и их душам было от этого хорошо.

Плешка рассерженно затявкала, Гек обернулся. Патрик. У рыжего было какое-то странное выражение лица, непривычное, но Гек все равно испугался. Он спокойно смотрел на Патрика и, стараясь не вилять взглядом, пытался боковым зрением нащупать под ногами что-нибудь – кирпич, прут железный, стекла кусок… Он всякое повидал на зоне и попадал в переделки, но такую чудовищную смерть-машину, как этот Патрик, видеть ему ещё не доводилось. И дело не в том, что он уже взрослый, а Гек пацан, – нет. Все его общепризнанное умение и опыт в драках, которыми Гек втихомолку гордился, ничего не стоили перед этим типом. От осознания своей беспомощности тело наливалось слабостью, падала воля к сопротивлению, а ничего пригодного так и не попадало в поле зрения. Он кивнул Патрику и, стараясь, чтобы голос не дрогнул, первый заговорил:

– По мою душу явился, да? Заканчивать меня пришёл?

Патрик вдруг смешался от этого печального спокойствия:

– Да ты что… Как раз наоборот, проведать пришёл. Бутербродов принёс. Тут и с мясом холодным, и с колбасой. На-ка, Марго готовила и привет передавала.

Повисло неловкое молчание. Гек прикинул про себя, сдержанно поблагодарил и взял пакет из рук Патрика. Плешка продолжала облаивать дерзкого незнакомца.

– Да отвяжись ты, подлюка! – Патрик, опасаясь за свои брюки, попытался пинком отбросить от себя Плешку, но зацепил только краем ботинка.

Плешка взвизгнула и мгновенно спряталась за Гека, в полной уверенности, что тот и сейчас отлупцует её обидчика.

– Ты зачем её пинаешь, падла?! – Глаза Гека налились бешенством и ненавистью. – Что она, жить тебе мешает?! Ах ты… Ведь она такая маленькая против тебя! Она…

«Ты и сам невелик», – внезапно подумалось Патрику, и горло его опять перехватило спазмом.

– Извини, ей-богу! Машинально, знаешь, получилось. Просто я с детства собак боюсь, потому что меня маленького покусала одна, – стал на ходу врать Патрик, – даже таких маленьких боюсь. Я не со зла, честное слово!

Гек уже взял себя в руки и только повторил, тоном ниже:

– Она маленькая… Я её тоже угощу?

– Конечно, пусть порадуется. Да ты и сам поешь. Как у вас тут? Чем лечат?

– Первые три дня уколы в задницу, а потом – ничего, даже градусник не ставили. Послепослезавтра, говорят, выписывают.

– Марго тебе вещи завезёт. Она у тебя в комнате лично пыль вытирает.

– Да откуда там пыль возьмётся, тряпок-то нет почти и окна наглухо закрыты.

– Джеймс велел, чтобы тебе за весь месяц заплатили по полной.

– Ладно. Хорошо бы, конечно… Если надо – отработаю, без вопросов. (Гек решил сразу после выписки рвануть на хавиру к Забу, отсидеться, потом ломануть чего-нибудь пожирнее – и на север, к тёплому морю, всю жизнь мечтал. Только вот как Плешку оставить… Или с собой взять?)

– Я тогда психанул не по делу, не учёл, что ты ещё… гм… Малёк. Но ты ведь сам нарывался, вспомни, как дело было…